mudasobwa

Ну что, Вадим, у тебя харизма подросла, похоже, шире моей. А видео нет? Это надо бы показывать молодежи.

Блестящее выступление, спасибо. Я к тебе еще уроки артистизма брать приду.

Семье от меня — наилучшие передавай. Ты один из самых теплых людей, которых мне доводилось встречать в жизни. Я приеду как-нибудь, научу вас готовить долму, а вы меня свозите куда-нибудь в Бакуриани. Или в Ялту на троллейбусе :-)

Случайно выяснилось, что моя мама не читала Уистана Одена. Который сказал гениальнейшую фразу про поэзию, полностью определяющую жанр: «Писать стихи без рифмы — все равно, что играть в теннис без сетки». Я стал пытаться вспомнить хоть что-то в переводе (мама, к сожалению, английского не знает). Осознал, что помню только оригиналы. И пошел сегодня в интернет за материалом.

Вкратце мои ощущения выглядят так. На Курском вокзале, в переходе под путями есть дверь, на которой написано «Disabled toilet». И нарисована пиктограмма инвалида. Переводы Топорова — чуть лучше. Остальные — слабее.

Нужно просто заменять любое одностопное хорейное слово на пиво:

— Что такое пиво? — Это пиво! — вновь играет рваными цепями.
— Пиво — это маленькая жизнь.
— Пиво! Тебе не хочется покоя! ... Пиво! Как хорошо, что ты такое.

Знаете, чем обычные люди отличаются от необычных?

Насрать под дверью, к сожалению, доводится всем, хоть раз в жизни. Мне доводилось. И вам доводилось. Ага.

Но только очень необычные люди при этом считают, что они правы. Или, наоборот, очень обычные.

для shalalvla

Я выехал из Берлина на последнем регионале. Потсдам — Бранденбург — Магдебург — Упс. Таким оказался мой пятничный маршрут. В Магдебурге я вылез на перрон в начале третьего, проводил ненавидящим взглядом трех человек, заказавших себе такси… Закурил.
На мне была рубашка, джинсы и полуботинки. Мобильный телефон и кошелек.
На улице был конец октября, тучи и дождь. Ни единого огонька в поле видимости и будка (это строение не заслуживает даже столь уничижительного эпитета) вокзала. Совмещенная, как потом выяснилось, с полицейским участком.
Я постучался в окошечко.
Вышедший из недр тепла и уюта — сонный немец первые две минуты говорил на родном языке хуже меня. Настолько высока была его степень охуения, когда я преодолел языковой барьер фразой:
— Где выпить кофе?
Он участливо посмотрел на меня, долгим внимательным взглядом, и спросил, не нужна ли мне гостиница.
— Нет, — уверенно ответил я, — я утром уезжаю в Штутгарт.
Тут необходимо небольшое пояснение. Люди с моим уровнем владения языком — в Магдебурге — гости редкие. В два часа ночи, в рубашке и подшофе — особенно. Наглые настолько, чтобы стуком будить полицию… — полагаю, я был пионером. Магдебург — столица неонацистов. А в моем акценте не уловить приторно-русского — не смог бы только Бетховен, да и то сомневаюсь.
Мне был задан корректный вопрос о документах.
Я показал краснокожую паспортину с шенгенской гринкартой и неторопливо поинтересовался, где тут наливают водку. А то дождь, а я продрог. Могу заболеть. И все такое.
Он еще раз внимательно меня осмотрел и безнадежно махнул рукой, указывая направление. Мы даже не стали выяснять, почему у меня анмельдунг просрочен (это было недоразумение, я мог все объяснить, потому пер, как в 41-м на танки).
Я дошел до города, который располагался всего километрах в трех и нашел какой-то работающий бар. Зашел туда, всех угостил, всем рассказал, что я русский. Мне никто не верил — я только выходя оттуда и увидев дверное стекло в виде свастики — понял, почему.
Я погулял по городу, он красивый. Громкий, но ненавязчивый.
Знакомые немцы, когда я рассказывал им об этом вояже, только топорщили волосы на голове в немом недопонимании. Они боятся ездить в Магдебург.
А я теперь не боюсь.
Люди — они везде люди. Особенно в три часа ночи.

Что делает телефон: «звонит», или «звенит»?

Я уважаю Эльяшевича, но интересно мне именно ваше мнение.

Прощу прощение за заголовок, но ведь по новой моде «ö»=«oe».

В Берлине много неприветливых мест. Весь Марцан, например, такой. И все же, среди всей этой неприветливости, особенно выделяется одно местечко. Zoo.

Площадь трех вокзалов в четыре часа утра не приходилось видеть? На Курском вокзале, в зале ожидания, не ночевали? Как выглядит изнутри Фрязинское отделение милиции — не представляете себе?

Так вот, на Zoo и днем — страшнее.

А я впервые оказался там около полуночи, в пятницу, с безумной мыслью доехать по билету выходного дня в Штутгарт. Вообще-то бóльшую часть времени мне удается сойти за вменяемого человека. Меня пускают в рестораны, и все такое. Но иногда находит. И вот, я решил ехать на перекладных в Штутгарт.

Выйдя из автобуса на Zoo, я вспомнил, как пятнадцать лет назад нам с женой пришлось провести две ночи на вокзале в Софии. Точнее, под привокзальной площадью, в зале ожидания, на разбитых пластиковых стульях, погружаясь наполовину в опасливую полудрему, крепко придерживая рукой нехитрый скарб и отгоняя местных попрошаек и воров. Тогда мне было девятнадцать, у меня на руках была беззащитная женщина, я толком не успел повидать жизнь, но страха было меньше. Здесь нищие были агрессивнее, в руках у всех были жестяные пивные банки, они размахивали ими, безумными лающими голосами выкрикивали какую-то ересь на берлинериш... Я закурил и вошел в здание вокзала.

Тут публика была поспокойнее, никто не мочился прямо на пол, пьяных было уже всего процентов семьдесят. Пока я рассматривал расписание, ко мне подошли трое.

Я заметил их боковым зрением шагов с двадцати. Кожаные косые куртки, черные банданы с черепами, немытые волосы... Они не были похожи на студентов «Fachhochschule für Wirtschaft». Сжимая в руках чуть ли не литровые бутыли, они с ленцой в походке направлялись в мою сторону.

У меня предательски задрожали колени.

Подойдя, старший смерил мою фигурку внимательным взглядом. Молча. Я трясся мелкой дрожью. Весь. О стадии подкашивающихся коленей можно было забыть, как о приятном прошлом. Наконец, он открыл рот:
— Hast Zigaretten?

Трясущимися руками я достал пачку «Голуаза» без фильтра... Тот же взгляд, уверенный в себе, ленивый, внимательно осмотрел мое сжавшееся тельце. Старенькие джинсы, куцую маечку, требующие ваксы ботинки.
— Простите, это для нас слишком крепко. — Услышал я, не до конца веря в свою удачу.

Удалялись они тем же неспешным медленным шагом.

И тут я разглядел надписи на их ужасных бутылях. Эти гориллы пили из горла витаминизированный яблочный сок.

Третий день погода на улице какая-то невнятная. С одной стороны — снега, кажется, больше не предвидится. С другой — неясно, то ли глаза от избытка ультрафиолета защищать, то ли тельце — от нехватки теплового излучения свыше. В общем, моя натура, хоть и несклонная к компромиссам, вывалилась из дому в кожаной куртке, темных очках навыкате и без сигарет. Тот самый абрис, который послужил как-то причиной развязки чудесной дискуссии с коллегой.

...Было это после обеда. Течение жизни замедлилось, хотелось небрежно говорить о нетленном. Сан Сергеич пространно жаловался на то, что в Праге никто не стреляет сигареты на улице. Я, укладываясь в стилистику, ответил:
— Да у меня и в Москве крайне редко сигареты испрашивают. — Саша неспешно оглядел с ног до головы мои сто девяносто сантиметров, упакованные в кожаную куртку на косой молнии, джинсы и ботинки с острыми концами; спокойно перевел взгляд на темные очки и, тщательно скрывая издевку, елейно уточнил:
— А ты всегда в таком виде ходишь?

Вот я и вышел прогуляться сегодня.

Потому что мне нужно было обдумать очередные варианты изящного решения теоремы Ферма.

Через час мне захотелось курить. Я зашел в маленький магазинчик подотряда «24, но если надо — то 25 и больше». Попросил «Беломор». Изумился наличию Урицкого (для некурящих и малолеток: «Беломор» производства фабрики им. Урицкого против Дукатовского, или, там, Явского — как кубинские сигары против вьетнамских). Расплачиваясь, я обратил внимание на то, что в кошельке приветливо пахнет финансово-половым кризисом (заглядываешь — и видишь хуй). Отделение Сбербанка оказалось в этом же доме. Я буквально взлетел по лестнице, толкнул дверь и сделал шаг внутрь...

Мраморный пол — это красиво. Во всех случаях, кроме одного: если твой язык непроизвольно слизывает с него вкус чужих подошв, правое предплечье готово разломиться надвое и кто-то продолжает выкручивать руку, а в ухо тебе уперся шершавый прорезиненный конец дубинки — мраморный пол перестает нравиться. Я всхлипнул. Попытался вспомнить, зачем лежу в такой позе. И тут, внезапно, как вой комара на морозе, в моё свободное от дубинки ухо впился резкий голос: «Фамилия?». «Матюшкин. У меня в кармане куртки документы есть...» — против воли вырвалось из меня, и я с запозданием вспомнил, что прелестями регистрации в этом милом во всех отношениях городе я не отягощен.

— После. — Голос был нарочито самоуверен, от интонаций буквально разило недавно присвоенным сержантским званием. — Ты один?

Я неожиданно развеселился. Видимо, сказался шок.

— Нет, зачем же. Сейчас ребята на С-300 подъедут.

Беззлобный, но ощутимый удар по почкам. Острить, определенно, нужно завязывать.

— Зачем «Беломор» покупал?

Я сорвал с кончика языка примерно восемь изящных остроумных ответов и прохрипел: «Курить. Люблю иногда. Ностальгия.»

Мою руку отпустили, потом ухо перестало ощущать прелесть плотного контакта с дубинкой. Рывком поставили на ноги. Сержант внимательно вгляделся в мое лицо и засмеялся, демонстрируя миру гнилые прокуренные зубы.

— Это не он. — И, уже обращаясь ко мне, произнес фразу, смысл которой мне до сих пор не совсем понятен:

— А ты поаккуратнее с «Беломором». У нас тут план-перехват.

Смолоду учили меня забористому,
русскому до боли в зубах языку.
Я стихи тебе писал на заборах, с тем,
чтобы не стесняться потом, дураку.
Верить лгунам, да по рукам бить дающему,
бесшабашной удалью — в пляс да крик.
А научили только карабкаться кручами,
жаждою томиться, искать свой родник.

Смолоду учили меня недоверию,
да не научили, и не о чем жалеть.
Тихо и темно вокруг — люди ли, звери ли,
звонкая кольчуга на мне, клубный жилет.
Так и не расстаться мне с моими пороками,
погрязшими в комплексах вычурных надежд.
Смолоду учили меня на пророка, но
вырастили внемлящего немоте невежд.

Как-то не так все, не хватает скорости,
свиста не слышно, да чарка не полна...
Я стихи тебе писал на заборах — с тем,
чтобы ты читала их из окна.

Пара пояснений к моему первому пользофото.

William Scott “Bill” Goldberg — Голдберг, как звали его все. Сын виолончелистки и выпускника Гарварда, иудей, защитник чувств животных (я не знаю, как лучше перевести «animal welfare»), выступавший по этому поводу в Конгрессе США. Он делает очень много для детей, больных раком и коллекционирует раритетные автомобили. Счастливо женат, и у него растет сын. Это все — биография. Которая (кроме родителей и вероисповедания) — случилась после того, как я выбирал себе пользофото.

У него охуенная харизма. Он выиграл 173 боя подряд (я знаю, что рестлинг — это не совсем по-честному, но не совсем совсем не совсем). В 174-м его вырубили электрошокером. Он никогда не прибивался ни к каким командам, всегда был одиночкой.

( Он чудесный актер, посмотрите: )

Он сам выбрал пойти — не проторенной дорожкой, а в лес. Он хочет, чтобы его принимали таким, какой он есть. Я уважаю этого человека.

Я слышал несколько интервью с ним. Он свободно цитирует Шекспира. Его рассуждения — умны и глубоки. Даже о рестлинге.

Он — рестлер, а кто ты?

Оно же юзерпик. Оно же аватар (блядь, как я ненавижу это слово!). Оно же — Анна Каценеленбоген (простите, вырвалось).

У меня есть три вопроса в зал:
1. Помните ли, каково было ваше самое первое пользофото? Когда это было? Покажите, а?
2. Зачем нужно пользофото?
3. Часто ли вы меняете пользофото?

Мои ответы:
1. Прекрасно помню:

1997 год. С тех пор на моих пользофото моя фотография.
2. Чтобы ассоциировать «характер записей» и «характер автора». Пользофото легче запомнить, чем ник. И легче срисовать взглядом.
3. Нет, очень редко.

Вы все еще читаете русскую википедию? Тогда вашему вниманию предлагается игра под названием найдите одно отличие.





Это картинки из статьи Greenspun's Tenth Rule of Programming. Блистательная шутка Гринспуна легким движением руки переводчика превратилась в симбиоз трюизма и глупости. Если у вас рассредоточенное внимание, сравните, сколько ЛИСПа было у автора, и сколько — в России.
Вы все еще читаете русскую википедию?

Столкнулся тут с интересным феноменом. Я примерно про это уже писал, но, во-первых, мне интересно мнение вновь прибывших читателей, а во-вторых, я сейчас совсем ошарашен.

У меня есть знакомый, который гордится тем, что унижает людей, сам того не замечая. Ага.
Он меня тут попрекнул, мол, «ты можешь человека унизить». Памятуя о том, что этот дар дается от рождения всем (и будучи человеком более-менее здравомыслящим) — я ответил: «за дело — могу». На что получил ответ: «я уж лучше буду унижать их случайно, чем — за дело».
Вот тут-то я и прихуел.

То есть, как бы, приходишь к нему, весь в соплях и слезах, говоришь: «Помоги, а?» — а он тебя в ответ случайно унижает. И это нормально. Лучше, чем ёбнуть в пах в ответ на удар в рыло.

Человек этот, в принципе, не сволочь и не дурак. Но вот как-то мне не по себе иногда делается, от того что творится в головах у окружающих. Потому что я эту позицию (чаще всего в формулировке «да, я не собираюсь думать, прежде чем делать [больно], и это лучше, чем подумать и сделать [больно]») — слышу далеко не в первый раз. Расскажите мне, а вы что думаете по этому поводу? Ну, кроме того, что сравнение лучше/хуже здесь вообще абсурдно.